Этой зимой в Третьяковской галерее прошла выставка-блокбастер «Адепты красного. Малявин&Архипов», объединив крупные работы мастеров образами русского веселья. Летом музей продолжил успех выставки монографической экспозицией Бориса Кустодиева, которая продлится до 28 сентября, в Инженерном корпусе и масштабной ретроспективой творчества Ильи Машкова, открытой до 26 октября, в залах на Кадашёвской набережной. Специально для DEL’ARTE Magazine искусствовед Алёна Григораш изучила успех выставок à la russe в Государственной Третьяковской галерее.
Ничто так не облегчает страдания от непогоды в России, как идея принарядиться и поучаствовать в гуляньях. Красный цвет в нашей культуре — это и ода красоте из сказок, и пламя революции, и символ праздника. Этой зимой красный цвет согревал в пространстве Cube.Moscow галереи «КультПроект» выставкой современной русской абстрактной живописи и в Третьяковской галерее, где на двух этажах Инженерного корпуса экспонировали фигуративную живопись двух знаменитых художников крестьянской темы — Филиппа Малявина и Абрама Архипова. Их традиционно объединяют не только образы из простого народа, но и приёмы живого, длинного мазка, эффекта незаконченности, характерного для импрессионизма. Поэтому работы этих авторов можно было встретить как завершающий аккорд на выставке «Изображая воздух. Русский импрессионизм», которая с абсолютным аншлагом предшествовала нынешней выставке «Русские дикие» в Музее русского импрессионизма.
Всё это многообразие вещей и имён художников из первого и второго круга, которое государственные и частные музеи Москвы достают из самых отдалённых и малоизвестных уголков России на выставки «про русское», показывает нам, что красный цвет — это не только «Купание красного коня» Петрова-Водкина или «Красная мебель» Фалька, но и работы Малявина и Архипова. В Инженерном корпусе представлены не только запасники Третьяковки и Русского музея, но и работы из хранилищ Ханты-Мансийска, Козьмодемьянска и Чувашии.
Абрам Архипов. «Зима». 1909. Картина из экспозиции «Изображая воздух. Русский импрессионизм» © Фото: Алёна Григораш
Этим летом выставки Бориса Кустодиева и особенно Ильи Машкова, на которых собрано около 200 работ из России и стран бывшего СССР, балуют зрителей редкой возможностью увидеть вещи из частных коллекций и дальних краёв, полюбоваться не только живописью, но и хрупкой графикой художников. Впрочем, московская публика, обожающая праздники и фестивали, народные гулянья и ярмарки, с «повышенным интересом» смотрит образцы столь любимого ей «сибаритства» и с неизбежным сочувствием и пониманием — труда.
Выставка Малявина и Архипова была построена по принципу монографических персональных экспозиций: одна часть пространства посвящена пейзажам, жанровым картинам и крестьянским образам Архипова, а вторая часть — портретам и крестьянскому циклу Малявина, включая ранние остросоциальные темы. В общем зале была сделана ротонда, как бы дублирующая тему картины в центре пространства — полотна Малявина «Вихрь» 1906 года с хороводом крестьянок в развивающихся пёстрых юбках с улыбками во всё лицо. Подойти к ней можно было, выбрав, как в сказке: налево пойдёшь — Малявина найдёшь, направо пойдёшь — до Архипова дойдёшь. Так что сама выставка напоминала об угадайке на экзамене у искусствоведов, где зритель сам «учился» отличать стиль письма и образы Малявина от Архипова. Это тем более сложно, потому что обоих художников Бенуа и остальные современники сравнивали по свободе письма с манерой шведского художника Андерса Цорна, знаменитого своими женскими ню и крестьянками за тяжёлой работой. Также оба художника прибегали к монументализации фигур, подчёркнутой архаизации и обобщению.
Их «красные картины» отличает большое количество солнца, столь желанного в России. Эта тоска по теплу и свету тем более заметна в «северных пейзажах» Абрама Архипова, который ездил летом в Архангельскую губернию писать местных жителей и серебро деревянных церквей девять лет подряд. В ходе этих «арт-экспедиций» он обнаружил, что многое сам идеализировал: люди оказались мнительны и не хотели позировать для портретов, а добираться до мест даже с железной дорогой было трудно. Эти темы «болезни Севером», идеализации «настоящей жизни» русского крестьянства за чаепитием, танцем и вязанием, «плакатность» цветов понятны и любимы широкой публикой и сегодня.
Филипп Малявин. «Баба в жёлтом». 1903 © Фото: Алёна Григораш
Хотя стоит отметить и светскую галерею образов рубежа веков: от портретов И. Репина и И. Грабаря у Малявина до откровенного салона в портрете с трубкой модного телефона премьер-министра Чехословакии Карела Крамаржа 1929 года. При этом на выставке, сделав красный цвет главным поводом показа живописи и графики, кураторы умело умолчали и о многочисленных эскизах Ленина и Луначарского пера Малявина, и о спорных ранних и поздних ню, посвящённых теме невинности и большевизму, сделав акцент на стилистическом подходе, а не на социологии истории искусства.
Тема чаепития, показанная у Абрама Архипова монументальной живописной работой 1919 года, где композиция представлена исключительно мужским кругом крестьян, стриженных под горшок, в красных и синих рубахах пьющих чай с блюдечка, перекликается с декоративной работой Бориса Кустодиева «Московский трактир» на нынешней выставке в тех же стенах Инженерного корпуса. Эта «интерьерная» работа 1916 года с большим количеством традиционных деталей русского стиля и быта, знакомого нам благодаря книге «Москва и москвичи» Владимира Гиляровского. Тут есть и изображение пальм и жостовских подносов, горы икры и кузнецовские фарфоровые чайники, которые половые бегом несут к круглому столу важных купцов-бородачей в одинаковых синих длинных одеждах, обстоятельно отхлёбывающих чай из блюдечек. Да и сама картина, созданная в духе «русских типов» «страны Кустодия», обнаруживает, как и у Архипова, любовь к красному цвету — им ярко выкрашены стены трактира.
Борис Кустодиев. «Московский трактир». 1916 © Фото предоставлено пресс-службой ГТГ
Однако Борис Кустодиев знаменит не этой мужской компанией, а образами русских красавиц — Венер и купчих, пьющих чай из золотых блюдечек, за самоваром и с арбузом. Как и у Гиляровского, рассказавшего советскому гражданину о дореволюционной Москве, так и тут купчихи за чаем появляются уже после революции — в 1918 и 1923 годах. Они сконструированы московской богемой с большим юмором. Например, для образа купчихи с потягивающейся кошкой (ныне в коллекции Русского музея) позировала певица меццо-сопрано из Московского театра камерной оперы Галина Адеркас.
Знаменитые женские ню Кустодиева с пышностью тел не хуже работ Рубенса повествуют о банной чистоте, как в картине «Русская Венера» 1925–1926 годов.
Борис Кустодиев. «Русская Венера». 1925–1926. Фрагмент © Фото: Алёна Григораш
В духе «страны Кустодии» сконструирован и знаменитый зимний портрет Ф. Шаляпина на фоне ярмарки, к которому на выставке представлен также графический эскиз головы в шапке и воротнике бобровой шубы. Нельзя не отметить совмещение парадного портрета и жанрового начала в стаффаже пейзажа — там изображено празднование Масленицы. Интересно, что почти на всех изображениях праздников у художника присутствуют воздушные шары.
Зрителю Кустодиев кажется наивным живописцем русских примитивов, но его творчество глубоко интеллектуально и в сценах народных гуляний вдохновлено, например, любовью к Яну Брейгелю. Показателен в этом отношении и раздел выставки с театральными работами Кустодиева, где после первых уроков мастерства у Александра Головина в Императорском Мариинском театре художника приглашает к сотрудничеству Константин Станиславский. Настоящее признание Кустодиев получает после оформления «Блохи» для БДТ в Ленинграде 1926 года. Его лубочная и угловатая декоративность, по мнению современников, была той мерой выразительности, на которой «держался весь спектакль».
Борис Кустодиев. «Масленица». 1919 © Фото: Алёна Григораш
Сам художник показан командой Третьяковки как представитель не только русского стиля, но и эстетизма в рисунке и живописи. На выставке можно найти как нежные, светлые импрессионистские зарисовки его жены и детей, так и эстетские графические портреты богемы в хрупких материалах: пастельный портрет Н. Рериха, рисунок сангиной фигуры И. Билибина и многие другие. И всё же есть в групповом портрете общества художников «Мир искусства» (1916–1920) что-то от китча, что роднит работы Кустодиева с «соседом» в Третьяковской галерее по временной выставке «Авангард. Китч. Классика» Ильёй Машковым.
Борис Кустодиев. Фрагмент экспозиции © Фото предоставлено пресс-службой ГТГ
Ретроспектива творчества Машкова связана напрямую с описанными выше художниками: у Архипова Машков учился некоторое время в МУЖВЗ. Привычные нам по постоянной экспозиции Новой Третьяковки авангардные работы в группе «Бубновый валет» — автопортрет 1911 года на фоне парохода, женские портреты В. П. Виноградовой (1909) и Е. И. Киркальди (1910), фрукты на блюде (1910) — как бы продолжают ярмарочные забавы, где в бумажную копию картины можно вставить своё лицо. Именно так заканчивается выставка Кустодиева в Инженерном корпусе, где эту провинциальную привычку диджитализировал Сбер.
Илья Машков. «Дама с китаянкой. Портрет Е.И. Киркальди». 1910 © Фото предоставлено пресс-службой ГТГ
Работы Машкова для выставок «Бубнового валета» намеренно декоративны, будь то портреты, натюрморты или обнажённые натурщицы, округлые формы которых по яркости красок напоминают спелые плоды: сливы, оливки, ананасы. Художник прекрасно рифмует фольклор, лубок, живопись на подносах и бутафорию в своих «богатырских» холстах. Живопись Машкова отвечает его темпераменту крестьянского выходца из Волгоградской губернии с её плодородной почвой, речными просторами и казачьей вольницей. Его цветы, фрукты и хлебные натюрморты, напоминающие магазинные вывески в стиле «хлеб всему голова», огромны. Для их создания он не просто пишет с натуры, а создаёт муляжи из папье-маше. В работах Машкова при всей его любви к Джотто много французского, проявившегося благодаря путешествиям по Европе. Это не только Эдуард Мане, Поль Сезанн, но и Жан-Батист Симеон Шарден, а также турецкие фантазии Энгра и лошадиные черепа в натюрмортах и символистских портретах в диалоге с Гогеном. У Машкова «не живопись, а фонарь» с сизыми коленками и зелёными щеками женщин, который пышет жизнью и любовью к цвету так же, как рязанские крестьянки у Архипова.
Илья Машков. Фрагмент экспозиции © Фото предоставлено пресс-службой ГТГ
Кажется, что куратор Кирилл Светляков, задав выставке название «Авангард. Китч. Классика», втягивает нас в игру в духе американского критика Клемента Гринберга, автора статьи «Авангард и китч», написанной не без влияния марксизма. В ней авангард интерпретировался как непонятный ВИП-товар для избранной публики богачей, а китч на примере Репина — как простой стиль фигуративного реализма, понятный массам. Сегодня мы сами решаем, что для нас китч, а что авангард. Например, натюрморт «Привет XVII съезду ВКП(б)» 1934 года с огромными маками и бюстами гипсового Сталина, бронзового Ленина, серебряно-золотых Маркса и Энгельса до сих пор вызывает больше вопросов, чем даёт ответов. Почему такая композиция, что она значит и как художника за такое высказывание в духе Тацита с его золотым веком и последующим упадком нравов не осудили «с последствиями»? В кураторском тексте о 1930-х годах делается акцент на композиции с советскими хлебами, где некоторые образы приобретают «галлюцинаторный» характер — видимо, намёк на сюрреализм вместо соцреализма.
Куратор Кирилл Светляков на фоне натюрморта «Привет XVII съезду ВКП(б)» © Фото предоставлено пресс-службой ГТГ
В то же время показаны эскизы панно 1937 года для банкетного зала гостиницы «Москва», когда архитектор Алексей Щусев предложил Машкову коллаборацию. Среди этих парных вещей маслом особенно привлекает внимание «Завоевание Северного полюса», где среди серо-белого снежного монохрома люди, собравшиеся нестройным кругом чёрных пятен на фоне бытовок, водружают красное знамя на флагшток. Как и в молодые годы ученичества, когда Машков копировал обнажённую натуру в духе Серова, в зрелом возрасте он показывает в панно своё умение работать тоном.
В поздние годы, когда художник закрывается на даче в Ново-Абрамцеве, он пишет натюрморты с любимыми тыквами, ягодами и цветами. В них проступает меланхолия, палитра становится сдержаннее, всё чаще появляются прозрачные кубки и кувшины с водой, композиция становится обобщённой, а вместо жизнелюбия красок и форм в силу вступают темы vanitas vanitatis и carpe diem.
Илья Машков. «Натюрморт с зелёным кувшином и разрезанной тыквой». 1939 © Фото: Алёна Григораш
В историю русского искусства ХХ века он вошёл как нерадивый ученик без диплома об окончании худучилища, но сам стал фанатичным педагогом. Он и преподавал в личной частной студии для абитуриентов МУЖВЗ, и руководил индивидуальной мастерской во ВХУТЕМАСе и рабочей студией при Ассоциации художников революционной России, а также не забыл о своих корнях, открыв живописную студию в казачьей станице Михайловской. И как бы ни утомительно было смотреть 200 работ художника, этот мегасмотр Машкова учит нас тому, что любой художник сложнее любых схем из стилей, социальных обстоятельств и настроений эпохи.
Всех четырёх мастеров объединяет биография «из грязи в князи», из крестьянско-купеческой провинциальной среды в художественную славу и общественный успех. Конечно, все они отличаются яркими брендами «русского стиля» благодаря запоминающейся «авторской манере» вереницы образов: здесь и малявинские хороводы, и архиповские крестьянские бабы, и кустодиевские Венеры, и машковские фрукты.
